Весенние даты первого президента

Неожиданно для себя обнаружил, что для Михаила Сергеевича Горбачева март – месяц судьбоносный. Помнил о том, что президентом он стал двадцать лет назад – 15 марта 1990 года, а другие его весенние даты, оказалось, уже и забыл. Начал просматривать его биографию, тут и всплыло: генеральным секретарем ЦК КПСС его избрали 11 марта 1985 года, а родился он 2 марта. Хочешь не хочешь, а приходится принимать незатейливую символику этих цифр: Михаил Сергеевич – человек весны, вернее, человек первого месяца весны. Того времени, когда и настоящее солнце уже появляется, и зима еще не ушла…

О Горбачеве-политике говорить сложно – о его заслугах, просчетах и провалах, кажется, сказано уже все. Давно уже образовались устойчивые группы людей, одна из которых непримиримо заявляет: «Он все развалил, он все сдал…» Другая резко отвечает: «Он дал нам свободу…» Между двумя этими категоричными позициями, понятно, существует великое множество промежуточных мнений – со своими доводами, тонкими наблюдениями и точными характеристиками. Но это дела не меняет. С политиком Горбачевым, как считает большинство наших граждан, они разобрались окончательно и бесповоротно. Что ж, пусть будет так. Но вот что интересно, даже многие его противники смягчают свою позицию, когда речь заходит о личностной привлекательности бывшего нашего президента, вернее, когда разговор сворачивает к тому, что Михаил Сергеевич был первым политиком за многие десятилетия советской власти, который стал обращаться не к классам и массам, а к человеку.

В первую пору его руководства страной это ошеломляло. Словарь его публичных выступлений, его интонации, в конце концов, его человеческое обаяние завораживало. В ту пору мы не были привычны к тому, что национальный лидер – смотри-ка! – вроде бы ко мне и обращается. Лично ко мне! Потом были произнесены слова «перестройка», «гласность», «демократия»… Мы млели… Слова произносились, но появлялось и ощущение, крепнущее с каждым месяцем, что все происходящее всего лишь имитация движения, что страна встала и не знает, куда двинуться, что все потихоньку расползается. Очарование Михаила Сергеевича таяло на глазах. Теперь ему ставили в укор его любовь к долгим выступлениям, которые зачастую были беспредметными, а порой они просто-напросто прикрывали бессилье недавнего кумира что-либо предпринять.

Позволю себе вспомнить свою встречу с Михаилом Сергеевичем. Было это весной 94-го года в Москве, в Горбачев-фонде, который находится на Ленинградском проспекте. Интервью длилось без малого два часа. Михаил Сергеевич, как мне показалось, уже оправился от трагических событий 1991 года. Он с охотой отвечал на вопросы. Как всегда, многословно. Позже, взявшись за расшифровку беседы, я с удивлением обнаружил: а на бумагу-то мне переносить нечего. Он в очередной раз подтвердил свое умение говорить много и… ни о чем. И все же бывший президент произвел сильное впечатление. Его глаза, как бы постоянно обращенные внутрь, явно указывали на то, что он сейчас, в сию минуту напряженно думает о чем-то своем – и это к нашему разговору не имеет никакого отношения. В то же время его глаза с бесспорной для меня очевидностью говорили: «Я слушаю, мне очень интересно…» Слушать он умел. А вот ответов конкретных на свои вопросы я так от него и не дождался.

 

Ваше имя:

Введите код: