«Полторы комнаты» – удел поэта в России

Иосиф Бродский был зачислен в диссиденты по ошибке, а его биографию превратили в миф.

Судимый в СССР за тунеядство, поэт стал известен на Западе как политический диссидент, хотя никогда им не был; тем не менее диссиденты признавали его своим. Биография высветила его поэзию. Западные русисты восхитились его высочайшей стихотворной техникой, впрочем, как и некоторые из наших.

В России он, не окончив восьмого класса средней школы, стал разнорабочим и перепробовал чертову дюжину профессий, а в США, после того как советские чиновники лишили его родины, почти сразу получил должность приглашенного профессора в ряде университетов. Мог бы он стать профессором у нас? Без аттестата зрелости, вузовского диплома и диссертации – никогда, даже сегодня.

После того как Бродский был удостоен Нобелевской премии там, а здесь ослабла идеологическая удавка, в его родном городе вдруг спохватились: «Он же наш!» Вот он тут жил в полутора комнатах в доме Мурузи, вот эту женщину любил, здесь его судили, а вот эту школу он бросил. И хлынули мемуары: про рыжего мальчика в школьном коридоре, про его любимую женщину, про те же полторы комнаты… Быть хоть чем-то причастным к одному только его имени стало престижным.

Сегодня Бродский в большей степени, чем кто-либо, представляет за рубежом русскую поэзию ХХ века. Но знают ли и любят поэзию Бродского на родине настолько, чтобы его можно было назвать русским народным поэтом? Нет, он близок тонкому слою ценителей. Несмотря на то что его стихи очень точно отразили время, быт, они мало соответствуют русской ментальности и темпераменту. Сам Бродский считал себя русским поэтом, при этом любил Петербург, вполне европейский город, а точнее – свои воспоминания о нем. Он тяготел к западной культуре и был скорее европейским поэтом…

То, что он недоступен пониманию широкого читателя, – нормально, хоть и обидно. Ненормально другое: Бродского превратили в бренд, причем в мифологической интерпретации. Его поэзия при этом отошла на второй план, что нелепо. Как сказала одна моя знакомая: «Стихов его я не читала, но знаю, что он любил Марину Басманову и, главное, что система его исторгла». В этом непременном упоминании юношеской любви Бродского почти всегда слышится пошлость любопытной толпы… На юбилее Тонино Гуэрры я видела Марину Басманову. Строгая, аристократичная, лишенная всяческих красивостей, очень скромная женщина, которая, к слову, не дала в жизни ни одного интервью. Она была камертоном его поэзии, и этого достаточно.

А насчет советской системы, якобы исторгнувшей Бродского, – это один из главных мифов о нем. На самом деле она не исторгала поэта. Он сам не стремился в нее попасть, а тем более бороться с ней. Он был вне системы. Просто ее не замечал, жил другими ценностями. Еще восьмиклассником встал однажды из-за парты посреди урока и вышел из школы навсегда, чтобы работать над тем, что интересно. Да кто об этом не мечтает? Но кто отважится! А потом, уже юношей, спокойно, с достоинством мудреца держался на суде. И на вопрос, кто дал ему право называться поэтом, ответил: «Я думаю, это… от Бога». Его мужественность была естественной для человека, живущего внутренней, духовной жизнью.

Бродский никогда ни с кем не боролся. Это для него было неинтересно. В диссиденты его записали по непониманию. В коммунистическом обществе, где коллективное ставилось выше личного, он отважился на внутреннюю духовную жизнь, которая и была его настоящей эмиграцией. И в конечном итоге выиграл! Система не простила ему равнодушия. Талант раздражает бездарность, вызывает зависть к внутренней свободе, к способности на поступок. Не случайно, что дело Бродского сфабриковал безграмотный человек, некий Лернер – один из авторов пасквиля «Окололитературный трутень», впоследствии, кстати, осужденный за мошенничество. Государство уполномочило мошенника судить поэта! Значит, ценило мошенника выше.

Можно ли представить себе Бродского среди нас, сегодняшних? Как бы он жил в новой системе? Думаю, так же – параллельно ей. Ведь, с точки зрения поэта, мало что изменилось. Кто сегодня поэт? Никто, если у него нет должности. Потому что встроенность в систему важна не меньше, чем в советское время. Ты скажешь: «Я писатель». А в ответ услышишь: «И я!» У нас все – писатели. Конечно, можно стараться быть в писательской стае. Со всеми дружить. Но талант, потертый компромиссами, тускнеет. Да и не пошел бы Бродский на компромиссы, он этого не умел – ни в СССР, ни потом в США.

А значит, если бы не был Бродский тогда выпихнут из страны и если бы не получил Нобелевскую премию, скорей всего, быть бы ему сейчас гением из интернет-андеграунда. И полторы комнаты были бы не ностальгическим воспоминанием, а навсегда. Таков удел поэта в России.

 

Ваше имя:

Введите код: