По ту сторону юбилея

У каждого в жизни свои маленькие юбилеи. Вот, например, у меня в августе этого года – 20 лет первой поездки за рубеж.

У нас с советской властью всегда была обоюдная неприязнь. В чувствах мы были равны, но в возможностях перевес, естественно, был на ее стороне. В частности, я всегда был невыездным и в итоге впервые выехал за границу, лишь «земную жизнь пройдя до половины»…

Всю ночь мы маялись в приграничном Чопе. Сначала наш поезд трясли таможенники: проверяли документы, расспрашивали, кто что везет, некоторых заставляли открыть чемоданы, сумки, брезгливо, но с интересом рылись в личных вещах.

– За рубеж положено вывозить не больше тридцати рублей. Вы что, не знаете? – Юная таможенница с жидкой челочкой, стыдливо прикрывающей прыщавый лобик, тут же вычеркнула честно занесенные мной в декларацию сто семьдесят рублей и собственноручно вписала: «Тридцать». – В здании вокзала работает отделение Сбербанка. Идите и сдайте лишние деньги. При возвращении в Союз там же получите деньги обратно.

Я спрыгнул с подножки в темную южную ночь, дурманящую терпкими ароматами трав, и потрусил к светящемуся вдалеке вокзалу.

Едва я вошел внутрь, меня чуть не сбил с ног удушающий запах гниющих фруктов, уборной и пота. Здесь уже толпилась половина нашего состава. И все сдавали деньги, которые действительно были совершенно лишними: оказавшись в Праге, я тщетно пытался обменять на кроны хотя бы оставшуюся жалкую тридцатку. Советские рубли не подлежали обмену ни на какую валюту на всей территории Чехии.

Спустя час после ухода таможенников, по-хозяйски грохоча сапогами, в вагон ввалились пограничники. Окинув взглядом купе, они тщательно сверяли фотографии в паспортах с лицами владельцев, и никаких там «извините», «пожалуйста», «будьте добры»... Все по-уставному – сухо и строго, без лишних слов.

Перед рассветом наш вагон поставили на узкую западную колею, что уже само по себе звучало явно двусмысленно. Пассажиры сидели на своих полках испуганные и усталые. Несмотря на бессонную ночь, почти никто не собирался ложиться спать. Только что мы прошли советское чистилище – большой шмон, и уцелели, и были рады этому, и с нетерпением ждали свидания с желанной заграницей.

Наконец поезд тронулся. Вот мы миновали первый ряд колючей проволоки, за ним, в бликах прожекторов, – мертвое перепаханное поле нейтральной полосы, затем – второй ряд колючей проволоки... В вагоне висела напряженная тишина. Только колеса медленно постукивали на стыках рельс.

В СССР существовало жесткое правило: первая заграничная поездка – в соцстрану. И по-своему это было правильно. Выскочив из советских глубин сразу куда-нибудь в Париж или Нью-Йорк, люди испытывали приступ кессонной болезни.

В 1990 году это правило уже не действовало. Но мне повезло: я попал в Чехию всего спустя девять месяцев после «бархатной революции». С коммунистическим режимом было уже покончено, но коммунистическая психология еще доживала свое.

Рядом с Вацлавской площадью на узкой улочке томился полицейский. В городе стояла адская жара, и он, покуривая сигарету, лениво утирал рукавом пот со лба. Вся Европа в то лето ринулась в Прагу, открытую наконец для западных туристов. И полицейский не пропускал ни одной машины с иностранным номером. Коротким взмахом жезла он останавливал очередного гостя и принимался что-то говорить с недовольным видом.

– Парле ву франсэ? – спрашивал испуганный иностранец. – Ду ю спик инглиш? Шпрехен зи дойч? Итальяно?

В ответ полицейский отрицательно качал головой и продолжал гнуть по-чешски что-то свое. Полицейский и вообще-то явление опасное, а в чужой стране, да к тому же едва сбросившей коммунистический режим, – тем более. Водители совали в руку полицейскому кто пять марок, кто пять долларов, кто двадцать франков, и тот сразу отворачивался, давая понять, что конфликт исчерпан. А затем поджидал следующего иностранца.

Все три дня, что я пробыл тогда в Праге, меня не оставляло ощущение собственной чужеродности. Вот молодые парни не то из Германии, не то из Австрии. Оседлав свои разлапистые «Харлеи», посадили себе за спину девчонок и прикатили в Прагу на уик-энд. Ночуют прямо в палатках, разбитых в парке или в скверике. Вот старички и старушки, с которых уже сыплется песок. Одеты во все яркое, разноцветное, сидят в открытых кафешках, беззаботно смеются, прихлебывают холодное пиво, едят фрукты, мороженое…

А я… Для меня не было места ни в этих палатках, ни в кафе, ни среди праздной толпы. В кармане у меня позвякивала жалкая кучка крон, я был из другого мира.

Мое родное – стоявшие перед витриной универмага тетки-украинки, которые, перебивая друг дружку, восторгались выставленными за стеклом товарами:

– Да ты подывысь, яка курточка гарная! Не, ты тильки подывысь!.. – Они даже не пытались войти внутрь, потому что это было бесполезно.. Что делать в магазине, не имея денег?

 

Ваше имя:

Введите код: