Мы – поколение слабаков?

Жалобы на превратности судьбы стали в нынешней жизни общим местом. А как же поколение наших дедов? Действительность обрушивала на них куда более страшные удары, но они даже самые тяжелые неприятности старались обратить себе  на пользу.

На этой неделе Георгию Степановичу Жженову исполнилось бы 95, и большинство средств массовой информации не обошло стороной его юбилей. Потому что герой был всенародно любим, ценим и уважаем. Человек он был замечательный, артист потрясающий, а уж обаяния такого, что с лихвой хватило бы на трех мужиков. О ролях Жженова говорили и писали взахлеб, и те, кто его знал, заслуженно не жалели о нем самых добрых слов.

Реже вспоминали, что Георгий Степанович чуть не полжизни отсидел в сталинских лагерях, где уцелел буквально чудом. Еще реже поминали, что он был к тому же даровитым писателем. И уж никто – во всяком случае из того, что я видел и слышал, – за десятками созданных им кинообразов не назвал одну роль – инженера Кузьмина из телевизионного фильма «Однофамилец». Этот микросериал (всего две серии) сняли на «Ленфильме» четверть века назад. Я его и видел-то один раз, а вот забыть не могу до сих пор. В главных ролях – Георгий Жженов и Ростислав Плятт. Литературная основа сценария  – одноименная повесть Даниила Гранина.

Сюжет начинает развиваться на Дворцовой набережной Ленинграда. Инженер Кузьмин  волей случая оказывается в Доме ученых, где проходит международный симпозиум по теме, в общем-то, ему близкой. Что-то связанное с передачей энергии высоковольтными линиями. И там герой узнает с удивлением, что считается родоначальником одного направления математических расчетов способа передачи тех самых джоулей/киловаттов. А он уже и забыл в жизненной суматохе, что написал в качестве диплома работу, которую задробил на институтской конференции звезда тогдашней науки профессор Лаптев. Кузьмин обиделся, повернулся тылом к прежней жизни и уехал куда подальше. Ушел с головой в производство, прокладывая линии электропередачи, параметры которых собирался считать.

Теперь, услышав, как его имя превозносят авторы научных докладов, он находит Лаптева (Ростислав Плятт), чтобы узнать – почему тогда, в конце сороковых годов, перед ним опустили шлагбаум, почему отлучили его от науки?! Дуэт Жженова с Пляттом – центр, апогей рассказанной нам истории. Профессор  признается, что нужно было убрать научного руководителя Кузьмина – мерзавца, плагиатора и доносчика, успевшего уже погубить многих людей и подбиравшегося к тогдашним друзьям и коллегам Лаптева. Студент Кузьмин оказался просто разменной пешкой в этой большой игре. Да, говорит Лаптев, я испортил вам жизнь, карьеру, но спас того-то, того-то и того-то от больших неприятностей, может быть, даже от смерти…
Хотите, заключает Лаптев, я завтра же встану и все расскажу почтенной аудитории, признаю свою ошибку и введу вас в науку?.. И бывшая сокурсница подзуживает Кузьмина, обещает ему и степень, и положение, и почет, и даже заграничные командировки. А тот вдруг отказывается от теплого места, объявляет себя всего лишь однофамильцем того самого Кузьмина и уходит из Дома ученых вовсе.

Он понял, объясняет писатель Гранин, он почувствовал, показывает нам актер Жженов, что, в сущности, профессор Лаптев был только посланцем Судьбы. Ducunt volentem fata, nоlentem trahunt – утверждали стоики: «желающего идти судьба ведет, не желающего – влачит». Кузьмин понимает, что он по самой своей сути не создан был для науки, по крайней мере, для того академического мирка, который окружает его на симпозиуме. Он отказывается от существования престижного, но фальшивого, где первостепенное значение имеют даже не символы, а симулякры. То есть знаки, лишенные действительного содержания. Он возвращается в свой мир, жесткий, угловатый, холодный, который пронизывают насквозь колючие ветры. Но это мир честной, мужской работы, где, по меткому замечанию Юрия Визбора, «…если и бьют, то рукой, а вовсе не заявленьем…».

Даниил Гранин написал, а Георгий Жженов и Ростислав Плятт сыграли притчу. Историю человека, который изо всех сил оберегает не свою свободу, не волю, а – самостоятельность. Много ли мы сейчас находим таких примеров? Чем заполняются наши беседы приватные и прилюдные? Да сетованиями на всеобщее неустройство. Не так, мол, делают свое дело все, кто нас окружает, – от дворника до президента. Самая распространенная модальность наших высказываний – жалоба. Мы, в отличие от жженовского Кузьмина, не можем и не хотим отыскать место, на которое станем и где устоим вполне независимо.

Но вот какая страшная мысль подкралась ко мне, пока я выписывал эту фразу. А не есть ли самостоятельное понимание жизни – свойство того, уходящего уже поколения? Этим людям довелось испытать  удары Судьбы, но они не склонились перед их чудовищной силой и только закалились в многочисленных жизненных перипетиях. Ростислава Яновича нет, Георгия Степановича нет, Даниилу Александровичу уже даже не семьдесят… На кого же мы без них остаемся? На себя самих? А справимся ли, вынесем, выдюжим? Не слабая ли мы самим себе опора?..

 

Ваше имя:

Введите код: