Музыка Штрауса глубже и сложнее

На Мюнхенском фестивале состоялась премьера оперы Рихарда Штрауса «Молчаливая женщина».

На Мюнхенском оперном фестивале прошла премьера «Молчаливой женщины» Рихарда Штрауса – заразительно веселой и насмешливой оперы, искусно слепленной автором по матрицам opera buffa.

Стихия бесшабашной и безбашенной театральности, граничащая с клоунадой, гремучая смесь театра и цирка бушует на сцене, погружая любителя тишины сэра Морозуса в беспросветное отчаяние. Он совершенно не выносит шума вследствие полученной в морском сражении контузии. А племянник Генри как назло привез к нему на дом целую ораву актеров, жрущих, пьющих и веселящихся. Возмущенный дядя лишает Генри наследства. Однако шустрый Брадобрей придумывает интригу, дабы развернуть ситуацию в обратную сторону. Затевают мнимую свадьбу: из трех претенденток Морозус выбирает тихую и скромную девушку Тимидию и тут же сочетается с нею браком. Но на другой день жена превращается в визгливую, несносную, требовательную стерву…

Такова вкратце фабула поздней оперы Штрауса, написанной им в содружестве с литератором Стефаном Цвейгом в 1934–1935 годах. Как можно заметить, некоторые сюжетные повороты, очевидно, копируют моцартовскую оперу «Свадьба Фигаро»: там тоже главный движитель интриги – ловкий брадобрей и личный слуга графа, Фигаро. Там тоже царит путаница с неузнаваниями, бракосочетаниями, переодеваниями и веселая суматоха, впрочем счастливо заканчивающаяся.

Премьера оперы прошла в Дрездене; в эти годы нацисты только-только пришли к власти. Накануне премьеры дирекция театра попыталась было снять имя Цвейга с афиши – он был евреем. Когда Штраус узнал об этом, он пригрозил, что не придет на премьеру. Опасаясь публичного скандала, имя Цвейга вернули в афишу. Но Штраус тем не менее сразу после премьеры подал в отставку с поста директора музыкальной камеры (нечто вроде министерства музыки при нацистах), хотя был назначен лично Геббельсом.

Музыкальной частью постановки заведовал Generalmusikdirektor Баварской национальной оперы Кент Нагано. Режиссировал берлинский скандалист-эпатажник Барри Коски, известный своей склонностью к педализации телесности и смакованию самых интимных телесных отправлений.

Дизайн сцены – вполне лаконичный, можно сказать, минималистский. Это его свойство восполняется яркостью кричащих – вырви глаз – маскарадных костюмов: оба компонента спектакля сработала гамбургская художница Эстер Бьялас. В партии Аминты/Тимидии выступила любимица мюнхенской публики, задорная, как всегда, полная жизни Диана Дамрау – даром что находилась она на момент премьеры «в интересном положении». Ее партнером стал бас Франц Хавлата (сэр Морозус), обретший известность после исполнения в Байройте партии Ганса Сакса в спектакле Катарины Вагнер «Нюрнбергские мейстерзингеры». Весьма украсило спектакль участие в нем разбитного, юркого, подвижного, как ртуть, Николая Борщова (Брадобрей) и обладателя сильного, красивого и стабильного тенора Тоби Спенса (Генри Морозус).

Вся компания демонстрировала чудеса органического вживания в комические образы, каждый из которых генетически был связан с персонажами commedia dell’arte: сэр Морозус – Панталоне, Брадобрей – Бригелла, Генри – Лелио, Аминта – несомненная Коломбина. Вокальные партии представляли собою изысканную рефлексию автора на стиль бельканто. Однако музыка Штрауса, безусловно, глубже, сложнее и гораздо рафинированнее, ибо у нее – абсолютно иная эстетическая «подкладка»: мюнхенский Сецессион, ситуация культурного fin de siecle и нашествия «новых варваров».

В общем и целом, Барри Коски вопреки обыкновению даже не особенно нахулиганил. Испражнений и массового оголения не наблюдалось, насилия и совокуплений в особо извращенных формах – тоже. Похоже, на территории комической оперы, где нет ни крови, ни разверзающихся античных трагедий, талант Коски заработал в другом направлении, извергнув каскады гэгов, шуточек и забавных ситуаций. К примеру, экономка – типичная фрау-домохозяйка в обвисшем жакете и стоптанных башмаках – методично опыляет спящего Морозуса инсектицидом. Брадобрей со знанием дела давит на акупунктурные точки на ступне клиента и втыкает с размаху оперенные иглы за уши и на затылок, отчего Морозус обретает нечаянное сходство с насупленным дикобразом.

В первом акте сцена выглядела вполне аскетично: высокий подиум, на нем – одинокая тахта старика. Во втором акте наблюдался разгул гламура: все было розовым – стены, пол, ультрамодной формы стулья и пеньюар хозяйки. В доме производят евроремонт, под жалобные вопли несчастного Морозуса выкидывают его любимую тахту, а его самого обряжают в нелепейший костюм цвета лососины. Никакого протеста Коски, впрочем, не артикулирует: так, подпускает немного ехидства насчет гламуризации общества – и все.

Спектакль поставлен на сцене очаровательного Принцрегентентеатра. Интерьеры зала, выдержанные в стиле мюнхенского Сецессиона (пышная роспись потолка, античные мотивы декора), гармонировали с изысканной звукописью партитуры позднего Штрауса. Но главным наслаждением, испытанным на премьере, стало само звучание оркестра под руками Кента Нагано: мягкое, благоуханное, восхитительно тонко градуированное темброво и фантастически отчетливое по артикуляции. Пространная увертюра – попурри на материале главных тем оперы – началась как неясное, но стремительное шелестение; Нагано мастерски вывязывал узорчатую ткань партитуры, ни на миг не снижая головокружительного темпа. И далее, как только в «теле» оперы появлялись оркестровые отыгрыши – краткие характеристики сцен или персонажей, – тут же снова наступало это ощущение звукового счастья: ухо погружалось в невероятно красивый звук – и душа веселилась.

 

Ваше имя:

Введите код: