Кто там за дверью

Что такое интеллектуальная деятельность – разговоры о благих намерениях или же повседневная, обыденная работа?

Хорхе Луис Борхес заметил полушутливо, что под одной и той же обложкой мы встречаемся каждый раз с иным текстом. Об этом я вспомнил, читая книгу Льва Гудкова и Бориса Дубина «Интеллигенция», которая только что появилась в одном из петербургских издательств. Работа известная, она выходит уже вторым изданием, и составляющие ее статьи печатались в русских журналах еще в 1980–1990-х годах. Да, время даже не бежит, оно стремительно мчится. Но мы-то вслед ему тащимся и частенько отстаем все больше и больше… На это обстоятельство намекает переплет. Первая страница обложки представляет нам фотографию стены, оклеенной желтыми обоями в мелкий цветочек. Ползет вверх витой шнур открытой проводки, розетка сорвалась с деревянной колодки и болтается рядом с обшарпанной филенчатой дверью. А поверх этого убожества на черной подложке четко выведено название, оно же – диагноз, клеймо.

Сначала картинка шокирует, но потом приходишь к мысли, что она выражает самую суть отношения народа к знаменитой социальной прослойке. Интеллектуальная работа, как ведает каждый здравомыслящий человек, может и должна проходить только в таком интерьере, за облупившейся дверью, рядом с обтерханными обоями. Что с того, что Платон, Юм, Гегель, Бердяев были вполне добропорядочными и состоятельными гражданами? В стереотипном восприятии интеллектуал – это воспитанный всеми средствами массовой коммуникации киник, который живет в бочке и неизвестно зачем бегает с фонарем при солнечном свете.

Но суть не в картинке. Именно знакомые тексты, читанные минимум дважды, вдруг увиделись мне в неожиданном ракурсе. Прежде всего бросилось в глаза, что в работе фактически нет отсылок к событиям интеллектуального труда… Единственный писатель, которого цитируют авторы, – Михаил Жванецкий. Слава богу, что не его беспокойного тезку, также взвалившего на плечи непосильную ношу «дежурного по всему». Но если рассуждения об интеллектуалах не подкрепляются упоминанием работ мыслителей прошлых и современных, то закрадывается подозрение в конгениальности авторов исследования и его же предмета.
Первый текст книги был опубликован аж в 1988-м, в те баснословные года, когда мы все пытались выбраться из-под глыб тоталитарной системы. В то время философия числилась служанкой текущей политики. Обругал имярек советскую власть – уже заслужил овации. А за что и почему – дело десятое, потом, может быть, разберемся. Но вот и наступило это потом. Все камни уже раскиданы. Пришло время усердного собирания. Надо нагнуться и поднять то, что когда-то представлялось оружием интеллектуального пролетариата.
В статье «Литературная культура: процесс и рацион» Гудков с Дубиным приводят некоторые цифры, некоторые параметры пресловутого книжного бума 1970–1980-х годов. Когда-то я проскочил эти страницы с разбега, мол, знаю и так, что книг не хватает катастрофически. Но теперь эти же цифры и числа заговорили несколько о другом. Они напомнили мне, что в 1982 году в СССР бумаги на душу населения приходилось 5,3 кг, во Франции – 38,7, в США – 62, в Финляндии – 63, 2. И, соответственно, «в расчете на 1 миллион населения число названий издаваемых в СССР книг составляет 300, что вдвое меньше, чем в США и Японии, втрое меньше, чем в ФРГ, Великобритании, Испании, Нидерландах, в четыре и более раза скромнее, чем в скандинавских странах». Можно цитировать и далее, но думаю, что каждый из вас может сам ознакомиться с приведенной статистикой. Меня же по прочтении ошарашил вопрос – откуда же тогда взялся миф о нашей сугубой духовности?

Да, душа обязана трудиться, равно как и наш мозг, но в чем же их упражнять – только в пустом кухонном говорении? Если же нет книг, нет пищи для чувства и разума, то где найти снаряды для интеллектуальной гимнастики?.. Эти же данные снимают и другой современной миф – о резком упадке интеллектуальной культуры. Да зайдите, господа, хотя бы в дом Зингера, спуститесь в подвальчик, туда, где стоят стеллажи и столы с заманчивой рубрикацией: «философия», «история», «психология», «социология». Вы могли бы вообразить такое изобилие четверть века назад? Хотите Фуко – пожалуйста, да еще не в одном издании. А в конце семидесятых я с трудом мог урвать «Слова и вещи» всего на несколько суток, поскольку на форзаце был оттиснут треклятый гриф: «только для научных библиотек». Так где же реально существует интеллектуальная среда – в диссидентских кружках семидесятых, где о мысли двадцатого столетия судили более понаслышке, или же в сегодняшних университетских аудиториях, где Хайдеггер, Маритен, Тейяр де Шарден есть предмет работ курсовых и дипломных?

К сожалению, остались еще и комнаты с оборванными обоями. Боюсь, что их обитатели проиграли гонку со временем. Такое случалось во все времена. Но если тридцать лет назад свои неудачи можно было оправдывать ссылкой на тоталитарный режим, то кого же винить тем, кто сейчас отступил на обочину? Да, не зовут ни в одну из ветвей власти, но вспомним псалом первый и повернемся к письменному столу.

 

Ваше имя:

Введите код: