Господи, дай мужикам другие глаза!

Нынешнее Рождество решили с женой встретить у друзей, живущих в Пушкине. «Там, – думали мы, – вместе с ними сходим в местную церковь на службу, а потом вместе и разговеемся». Вечером 6 января раздался телефонный звонок: «Машину вызывали?  Да? У дома стою…» Голос был женский. Вышли из дома, подошли к такси: так и есть – за рулем женщина. Что ж, нечасто, но бывает.

Я сел на заднее сиденье, жена – впереди. Как водится, сделали попытку завести разговор с шофершей. Но на реплики о каверзах нынешнего климата, у которого и к Рождеству настоящей зимы не допросишься, она лишь молчаливо кивала головой. К беседе была явно не расположена. Я прекратил бесплодные попытки, да и кому он нужен этот праздный дорожный разговор. Не грех о своем подумать – есть о чем. А минут через пятнадцать я с удивлением обнаружил, что дамы, сидящие впереди, живо что-то обсуждают и уже обращаются друг к другу на «ты».

Прислушался. Оказалось, женщине-водителю чуть-чуть за пятьдесят, у нее взрослая дочь. И сегодняшней ночью она тоже работает. «Нет, нет, не на такси, – пояснила наша шоферша, – дочка в больнице работает». Тут и я вступил в разговор: «Не повезло вам  в рождественскую-то ночь… А муж где же?» Она резко ответила: «Умер муж». От неожиданности я еще большую неделикатность сморозил: «От чего умер?» Она долго не отвечала, а потом как-то устало произнесла: «А от чего русские мужики умирают…» Остаток пути до Пушкина все трое молчали.

Возвращались мы в Питер уже под утро. Такси, заказанное загодя, опаздывало. Мы стояли у дома друзей пять минут, десять… Мое желание высказать неторопливому таксисту все, что я думаю о его пунктуальности, крепчало с каждой минутой. Наконец машина подъехала. Я открыл дверцу и… Хотите верьте, хотите нет, за рулем сидела женщина. Другая, не та, что подвезла нас к этому дому несколько часов назад. Заготовленные ехидные слова тут же вылетели из головы. Она же поздоровалась, извинилась за опоздание. Я, не отойдя еще от рождественских чудесных совпадений, невпопад спросил: «Давно за рулем?»  Она тут же ответила: «За рулем давно, а на такси пять лет, – помолчала, продолжила: – Жить-то надо».

В отличие от первой эта была женщиной общительной – то ли от рождения говорунья, то ли она по профессиональной привычке пыталась таким образом преодолеть усталость.  Была и помоложе той, доставившей нас в Пушкин. Не успели мы освоиться в салоне машины, а она уже рассказывала о своем сыне, который и работает, и учится, и вообще – помощник во всем. Потом, без всякого перехода, начала рассказывать о 12-летней девочке – детдомовке, которую она год назад привела в свой дом, оформив опекунство. «Увидела ее случайно на новогоднем празднике, на котором и детдомовские ребята были, – не умолкала общительная шоферша, – такая чудесная девчонка. В сердце запала – и все тут! Год мучилась, а потом решила – возьму! Родители-то ее, известное дело, пьяницы».  Замолчала, через минуту посерьезневшим голосом сказала: «Тяжело, конечно, девочка трудная… Иной раз думаю – не по силам ношу на себя взвалила. Ну да ладно, жить надо».

Она продолжала говорить, а я подумал, что в жизни и второй нашей шоферши присутствие мужа не просматривается. Но помня о неловком вопросе предыдущей встречи, я об этом  спросить ее не решился. Она, впрочем, позже, уже на подъезде к нашему дому, рассказала историю сама, изложила ее на удивление сухо и деловито: «Я была на работе, сына тоже дома не было. Муж сбегал к ближайшему ларьку. Купил бутылку водки, а оказалось – какая-то дрянь. Я пришла домой, а он уже мертвый».

Господи, думал я, да заставь ты наших мужиков посмотреть на жизнь глазами этих вот отчаянных шоферш, которые тянут свою ношу да взвалили на себя еще и мужицкую. Дай ты мужикам другие глаза!

 

Ваше имя:

Введите код: