Автор уже не жжет

Субкультурные феномены умирают так же неожиданно, как и рождаются. Еще, казалось бы, вчера был бодр и процветал, а сегодня глядишь – уже вроде как и при смерти.

До последнего времени виртуальная среда, пожалуй, не знала более популярного развлечения, чем олбанский язык, он же «язык падонкафф». И продолжалось это ни много ни мало – десять лет, с 2000 года. Ученые мужи даже придумали для этого феномена эффектный термин «эрратив», то есть намеренно ошибающийся, целенаправленно неправильный язык. А неученые мужи и жены тонкостями терминологии не интересовались – просто вовсю практиковались в новой фене.
Совпадение российского прорыва во всемирную паутину и выхода на сцену олбанского языка вряд ли случайно. Эти два события искали друг друга – и нашли.

Советский идеологизированный воляпюк к началу 1990-х в глазах молодежи дискредитировал себя и выпал из употребления вместе с канувшим режимом, а постсоветский – осточертел мгновенно, уже к середине 1990-х. Братковский, митьковский, рунглийский, «кислотно»-наркоманский и гламурно-тусовочный жаргоны хоть и получили значительную массу приверженцев, но не смогли полностью завладеть речевой стихией. Скудноватый чатланский жаргон (язык приверженцев сетевого общения в режиме реального времени) тоже не сумел широко распространиться, поскольку в своем развитии не пошел дальше примитивной аббревиации («чел», «пральна», «региться», «пасиб»), рассчитанной на экономию времени и пространства.
Впрочем, успех олбанского языка объяснялся не только тем, что для него оказалась свободной столь заманчивая ниша. Он удовлетворил сразу все требования народившейся аудитории сетевых завсегдатаев: произрастать от родных корней; быть по природе своей игровым, свободным от идеологии и политики; не быть связанным с социальными группами и групповыми жаргонами; соответствовать упростившемуся стилю мышления и обедневшему речевому стилю.

Сближение орфоэпии с орфографией, или, проще говоря, внедрение в русский язык общего правила «пиши как слышишь, говори как пишешь», – давняя тайная мечта многих поколений россиян, так и не сумевших стряхнуть с себя инфернальный ужас воспоминаний о школьных диктантах и сочинениях.

Поскольку в устной речи прелести олбанщины либо никак себя не проявляли, либо проявляли очень слабо, то этот язык полностью ушел в сферу письменную. Вернее, в то море виртуальной переписки и сетевого общения, которое начало затапливать Россию на рубеже тысячелетий. Уже в начале этого века считалось дурным тоном не сразу улавливать, что такое «превед», «кросавчег», «пешы исчо», «аффтар жжот», «испацтуло», «ржунимагу», «ниасилил», «многа букафф», «в Бабруйзг, жывотнае!».

Школьные педагоги и вузовские преподаватели, ученые-филологи и библиотекари, всезнающие политологи и борющиеся за морально-нравственный облик нации думцы – множество сознательных граждан ругали олбанцев на все лады. Иные ревнители непорочно чистых риз русского языка даже предрекали юному поколению грядущее одичание и полное забвение великой культуры предков. Но писавшие на «языке падонкафф» не слышали ни этих обвинений, ни пророчеств. Они были в упоении друг от дружки и всего своего сообщества.

И тем не менее после продолжительного пика популярности – примерно с 2002 по 2008 год – олбанщина действительно начала мало-помалу отмирать, хотя и совсем по другим причинам. Думаю, решающее слово тут сказала главная врагиня всех новаций подобного рода – рутина. Новая игрушка прискучила, ряды старых олбанцев стали редеть, приток неофитов заметно уменьшился. Ныне верность этому речевому стилю сохраняют совсем немногие, хотя в категорию отстойных явлений олбанский язык еще не выброшен. Он пока держится старыми заслугами, но даже невооруженным глазом видно, что дни его сочтены.
Однако дело не только в рутине. Появление олбанского языка и его короткое, но яркое бытование можно определить как исторически характерную для России форму социального поведения – бунт на коленях. И как любой бунт, он возник из отрицательной мотивации и протестных настроений. Причем шел, конечно же, снизу. Подобно любому бунту, он был только разрушителен и не способен к созиданию. Иными словами, олбанцы вместе со своим языком были обречены с самого начала.

Аналогичная судьба постигала все молодежные субкультуры прошлого, начиная с хорошо нам известных нигилистов XIX века. И если теперешний, «олбанский», бунт сравнивать с нигилистским, то надо не столько возмущаться поведением «падонкафф», сколько радоваться. Ведь те нигилисты позапрошлого столетия упор делали не на особый язык и даже не на одежду и манеру поведения, которые так фраппировали тогдашнее общество. Они сбивались в коммуны и мечтали о социализме, и чем это все закончилось в 1917-м, мы прекрасно знаем.

Скажу больше: нынешний бунт в языковой сфере – это даже по-своему хорошо. Рождая и лелея ярмарочных уродцев, затевая карнавал, сопротивляясь мертвящей унификации и упрощению, русский язык тем самым доказывает, что он жив, жизнеспособен и способен за себя постоять. Даже если на защиту его выступают отвязные олбанцы.

 

Ваше имя:

Введите код: